Когда начала спиваться деревня?

В школьные годы читали что-то у классиков про то, что в деревнях все пьют. Не помню, что это было, и помнить не хочу. Потому что дед говорил, что это ложь. Он немало по свету побродил и утверждал, что в 1914 году у каждого села был свой характер, который сильно зависел от давнего хозяина. Что было заложено помещичьим родом (лучшими людьми этого рода), то деревня свято хранила и в обиду пришлым не давала. И упорное противостояние соблазнам, в частности трезвость, было главным заветом предков во множестве разных мест.

Когда начала спиваться деревня?

Писатели писали о типичном? И да, и нет. Резануло что-то глаз в одном месте, потом увиделось в другом — художник обобщил. А сотни мест, где ничто особенное на глаза не бросалось, не заметил. Но ведь нормальная деревня спокойна и гармонична. Типичные отклонения к ней не относятся.

Мы думаем, что если Петр постзаграничного образца навязал России празднества с попойками, то так оно и было всё время. Ничего подобного. Спивались — и одумывались. Это как болезнь: жар, головная боль, ломота во всех членах, слабость, но через неделю ум светлеет и порождает идеи и правила для новой здоровой жизни. Примерно так же и сёла заражались и переболевали алкоголизмом.

Помню из детства, как сторожем дачных участков стал крепкий дед. Он был исключительно честен, и если дачники что-то теряли, хозяина находил и вещь возвращал. И вдруг пошли разговоры о том, что он попивает (не пьёт, не напивается, не уходит в запой, а только изредка находится в лёгком веселящем подпитии, «чуть-чуть для настроения»). Стали обсуждать, кого же взамен сторожем взять. Если сильный молодой, то где-то такие деньги зарабатывает, что дачники столько же не соберут. А из старого слабого какой сторож? Прослойка из сильных молодых бездельников в тот момент просто не существовала. Тогда же взрослые говорили между собой о том, что «деревню начали спаивать» и что «десять лет назад такого не было».

В 1984 году начали кампанию против пьянства и возмутили народ варварской вырубкой виноградников. Программа «Время» усиленно пропагандировала безалкогольные свадьбы, и на фоне одной из передач прозвучал комментарий: «Сперва приучали, теперь так отучают, чтобы запретный плод стал сладок. Кто-то упорно гнёт свою линию». По городу висели плакаты «Трезвость — норма жизни», но новый год начинался с фильма «С лёгким паром!», где пьяное недоразумение в итоге изменяло жизнь к лучшему. Пьяниц показывали не злобными ничтожествами, а доброжелательными симпатягами, тонкими натурами, застрявшими в житейских тупиках. Возможно, в этом случае художники снова выявили типичное отклонение, но — отклонение.

Сейчас деревня пьет. Больше прежнего или меньше? Не знаю. Беспросветно и беспробудно или умеренно? Тоже не знаю. Могу лишь пересказать слова одного полупьяного деревенского философа, который однажды так обратился ко мне: «Вот ты девка умная, и про своих этих эритроцитов говоришь так, что я б этим цыпам зернышков насыпал, если бы знал, куда. Ты б на сельский сход пришла и всем так рассказала…» И стал он говорить о том, как в 1930-м приехал к ним в деревню парень молодой языкастый и предков распропагандировал так, что в три дня три совхоза организовали и в ту же осень зажили так, как до того и не мечтали. Сейчас бы таких. А то присылают каких-то нудных болтунов, те чего-то порассказывают-порассказывают и уедут. Чего приезжали, спрашивается?

Нет живых людей, нет идей, ничего нет, незачем жить, нечего хотеть. «Ну выпил я эту твою кока-колу, „праздник к нам приходит, праздник к нам приходит“. И где праздник? Где на душе праздник, я тебя спрашиваю?!»

И сказал он мне, что с 70-х годов нет людей с идеями. Были такие, что «знаний как грязи», были с «политинформа — цыц!-циями», были «покупальщики рабсилы за живой доллар — одна штука», а таких, чтобы воодушевили да всех разом на дело подняли — не было. С 70-х годов — не было. «Твоя эта интеллигенция зажралась ещё тогда и зазналась».

Мне стало стыдно за «мою эту» интеллигенцию. Вроде бы не зажралась, вроде бы не зазналась, но ведь и впрямь в мыслях не было ехать в деревню воодушевлять и поднимать. Сколько мы волонтёрили в разных местах по разным поводам — но всё сами с собой, без обращения к деревенскому жителю. Козьего молочка купим да посочувствуем, что деревня погибает, вот и всё общение. В остальном деревня — сама по себе, мы — сами по себе.

Когда на картошку ездили, строго-настрого предупреждали друг друга, чтобы с деревенскими не связывались, от них одни проблемы. Когда дачи возле деревни построили, быстро наладили отношения с продавцами молока и впредь заботились лишь о том, чтобы деревенские пацаны наши дачи не обкрадывали. Молча, но с трудом терпели, когда деревенские приходили купаться на наши копанки. Гулявшие между рядами дач компании считали бандами или наводчиками. Детей своих осторожно отзывали, когда они начинали слишком живо общаться с грубоватыми деревенскими. Иногда сдруживались с некоторыми добродушными старушками, но вскоре обнаруживали, что от симпатичной старушки вся деревня о нас всё знает и оттого фамильярничает. С ужасом отказывались от приглашений на попойки.

Мы и они — два мира. Мы — умные, они — хитрые, мы — трезвые, они — пьяные, мы — одиночки, они… Приходить к ним и к чему-то призывать — нелепица.

Неужели правда, что до 70-х не было этого разделения, деревня не была отверженной и не пила?

Правда ли то, что деревня ждёт нашего прихода и наших воодушевляющих речей? В душу лезть не позволит, заигрывания не потерпит, но постарается дорасти до нас.

Верно ли, что сейчас самое подходящее время, чтобы преодолеть наше полувековое разделение?

Читай продолжение на следующей странице

Когда начала спиваться деревня?